Нажмите ENTER, чтобы посмотреть результаты или нажмите ESC для отмены.

Таймыр должен жить как Аляска

Жизнь в отдаленных поселках сурова не только на Таймыре. Она везде неприхотлива, тем более если нет крупного бизнеса, ответственного за территорию. Директор школы в таймырском поселке Волочанка Денис Теребихин рассказал в эксклюзивном интервью Экспертному совету о желании воплотить свою мечту – вернуть в Авамскую тундру северного оленя и сделать Волочанку центром экотуризма.

Как вы вообще оказались в этих краях?

Я родом из Норильска, отсюда 400 км. История долгая на самом деле. На рубеже 30 лет случился такой момент. Жил я в Норильске. Довольно-таки был успешным человеком, занимался бизнесом, баллотировался в депутаты. Но моя компания обанкротилась. Коммерческое предприятие, которым я руководил, испытывало, скажем так, кризисные моменты. Столкнулись мы с препятствиями неодолимой силы – административными и финансовыми. Стал я работать на государство, отвечать за снабжение.

Я бежал оттуда, как можно дальше, как можно глубже, справляться с тем миром просто не по мне. И начал новую жизнь. Встретил свою любовь. Мою жену, она коренная, долганка. И мы решили так. Мы – люди образованные. Оба закончили государственные столичные университеты. Она – преподаватель русского и долганского языка, закончила пединститут имени Герцена в Санкт-Петербурге. Знания, опыт и силы позволяют нам делать все, что мы можем, для продолжения дела просвещения. Мы решились переехать на Таймыр. Потихоньку мы восстанавливали школу, выбивали деньги, выпрашивали деньги, подавали на гранты, открывали кружки, возили детей на гастроли. Это все сложно было сдвинуть. Просвещение продолжается на Таймыре.

Там люди по национальности – долганы?

Нет, все гораздо сложнее. В поселке 50% нганасан, это древнейший народ Арктики, окутанный легендами. А долганы – другая половина, один из самых молодых народов на планете, им всего лет 200. Это самые северные на планете тюрки.

Кто вы для них?

Наверное, людей из всех этих этносов объединяет настороженность. Определенное время тебя рассматривают. Многие ведь не хотят перемен. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. Привыкли. Коренные народы консервативны. Я думаю, они осторожны, потому что их часто предавали. Мне тоже понадобилось время, чтобы убедить, чтобы мне поверили, чтобы за мной пошли. Были разные ситуации, абсолютно разные. Нельзя сказать, что все в ладоши хлопают за то, что мы тут что-то затеяли и хотели сделать.

Как к вашим начинаниям отнеслась местная администрация?

Против шерсти мы никогда не стремились, понимая, что в конечном счете, все наши промышленные интересы, они направлены на улучшения условий жизни. В принципе, мы тоже ведь на это нацелены. Мы, допустим, бились и открыли школу искусств.

Всегда есть люди, больше и теснее связаны с местной администрацией. И вот на любую нашу деятельность, в которой есть революционное зерно изменений, они отвечали. Вскрывали в ней пласты недоработки, которые действительно существуют. Например, чтобы содержать собак в кружке спорта, должна работать ветеринария. А мы хотим сделать круговую трассу, чтобы вокруг поселка не было больших свалок.

Все эти вопросы решаются в администрации. А кому интересно менять, когда ты отработал 30 лет на одном месте, без всяких вопросов, а тут новенький приехал, пытается наводить свои порядки. Были конфликты с местными руководителями, и власти находили на месте себе опору. Мы, как все люди в таких случаях, стали думать: может быть, мы не то делаем, и зачем нам это надо, если это никому не надо.

Но делали, и люди поняли, что вы уже не остановитесь?

Я скажу так, мы нашли свой баланс. Мы не готовы сейчас продолжать борьбу за те же свалки. Но и органы, способные нам противостоять, поняли, что мы не собираемся уходить. Обращались в органы вышестоящие, то есть показали зубы: мы будет драться. Это Север. И, в общем, разошлись на том, что будем мы заниматься, но в рамках общественной деятельности.

Этот пакт о ненападении так и сохраняется?

Сегодня у нас курс на сближение с позицией администрации. В том году нас штрафовали за собак [ветеринария], указывали, что наша деятельность неправильная и незаконная. А в этом году администрация выделила специальные даты под наши соревнования. Нам говорят: «Ребята, есть результат. Можете сделать соревнование».

А что лично для вас Север?

Для меня север с детства – это олени, собаки. Люди в национальной одежде, парках. Это чумы, рыба, мясо. Полюс, романтика, особые условия. Понимаете, всего этого нет. Ничего подобного нет.

Приехав сюда, я ничего этого не нашел. Нет в Волочанке ни одного чума. Я не нашел людей в парках. Даже не нашел людей, знающих родной язык – молодые его не знают абсолютно. Я не нашел ни одной упряжки собачей. Единственная, которая есть – это моя упряжка. Я не нашел никаких домашних оленей, они исчезли примерно за 30 лет до меня.

И постарались вернуть?

А мы просто-напросто понимаем, что этого не вернуть никогда. То, что было, нельзя воссоздать в полном моменте, в полном сегменте. Но мы хотим сохранить хоть что-то живое для своих детей. И все, что мы сейчас делаем, мы делаем ради детей наших, своих. Почему мы заботимся о школе? Почему мы учим учителей? Сохраняем эти традиции. Потому что я хочу, чтобы в эту школу пошли мои дети. Спорт, олени – это большая часть, пласт культуры, традиции северных народов.

Что конкретно можно сделать сейчас в области традиций?

Научить русских в тундре кочевать – сегодня вряд ли кто готов это делать, и этому учиться. А завтра? Мы ставим перед собой задачу познакомить детей с оленем и культурой, завязанной на оленя.

Мы, как учителя, обязаны это сделать — научить детей ухаживать за оленями, работать с ними. Из их сотни кто-то захочет стать оленеводом. Это турбулентность определенная, нужно перелопатить кучу породы, чтобы найти золото. Вот мы и должны искать желающих и создавать для них возможности. А дети сделают самостоятельный выбор. Возможно, кто-то проснется, кровь заиграет, захочется вернуться.

Это все в роли школьных учителей или есть другие форматы?

Мы готовы заниматься традициями комбинированным способом. Содержание и частичный выпуск большого количества оленей – это затраты, доходы, это бизнес, его нужно организовать в виде фирмы. Мы сегодня говорим не о тысячах, а только о десятках запряжных оленей, с которыми могли бы работать дети.

Что вам самому особенно близко в этих северных традициях?

У меня много всего в Волочанке. Но собачья упряжка – это особая. Мы массово допускаем к ней, каждый коренной ребенок в Волочанке должен знать и знает, что такое собачья упряжка, умеет ей управлять, умеет на ней ездить.

Мы могли бы сделать больше, но держать собак – это их учить, содержать, на них ездить. У нас есть круг каюров, но это буквально несколько детей, которые тренируются на постоянной основе. Мы не можем всех тренировать, нет поддержки, финансов, базы. Все это я делал за свой счет. На это тратится около 50% заработка учителей. Мы лично закупаем корма, вольеры, оборудование, все это за свой счет. Мы могли бы больше, но у нас не получается физически.

Но для детей, которые занимаются этим, это большое благо, у них, как минимум, интереснее жизнь. В поселке ведь ни кружков, ни спортивных секций и других занятий разных. А общение с животными к тому же нормализует физическую форму и общий тонус. Ведь что такое каюр, это работа. Ты очень часто бежишь с собаками, это бег — определенный. Сани, когда едешь, ты то толкаешь, а когда надо, наоборот, ты их не толкаешь. Там много тонкостей. Это спорт в чистом виде. К тому же мы пытаемся еще работать на результат, а животные – это всегда ответственность.

Но животные – это всегда и психологическая разгрузка для ребенка, это удовольствие. И вообще удовольствие как таковое, дети любят кататься. Кататься на всем, на санках, на снегоходах, безусловно, на собаках. Сегодня любой ребенок, в нашем поселке и в любом другом поселке, если его позвать кататься на собаках – это будет большая радость.

У нас сегодня проблема обратная, мы не можем всем желающим ребяткам даже просто прокатиться дать. База для оленей – это ферма. Это уже, так сказать, общий тренд. Мы мечтаем создать этнический центр, сельскохозяйственный, куда ученики, школы, могут пойти и работать с оленьими упряжками, собачьими упряжками. Это большой путь – он называется этническое образование. Мы хотим по нему пойти. Но это образование требует больших вложений и длительного времени, финансирования, лицензирования.

Не разрозненный проект, а совокупное движение, в сторону этнического?

Это перекресток нескольких направлений: традиционного сельское хозяйство севера, образования. Заработать на этой работе, на выставке оленей, где их десяток-два, невозможно. При таких масштабах это проект за свой счет.

Может быть, туризм – это выход?

Многие люди очень хотят посмотреть настоящий север. Даже реконструированный, возможно – определенной частью, возможно, игровой. Ведь это все равно север, он подскажет. Многие мои друзья готовы приехать на север, даже в очень неуютные условия. Лишь бы там были олени.

В Египет едут не за бедуинами, но туристы готовы платить за то, чтобы на них посмотреть. В Волочанку уже приезжают. Мы, например, готовы принимать в поселке до 50 гостей в год. Пребывание, само по себе, очень недешевое, но 5 туристов в год позволили бы нам окупать содержание упряжки собак.

Вам помогает раскрутка – вне ваших личных контактов с друзьями, знакомыми?

Мы столько вкладываем времени в раскрутку поселка, где мы живем. Когда я сюда приехал, то в поисковиках слово «Волочанка» – было 2-3 напоминания. Если вы сейчас наберете «Волочанка», вы увидите тысячи упоминаний. В основном они связаны с нами. Это тоже наша деятельность, информационная.

Информация нужна, чтобы нас не могли обойти стороной ни местные власти, ни региональные, ни какие другие. Помогают тем территориям и населенным пунктам, которые на слуху и на виду. Потому что власти хотят показать свою работу. А вообще, Волочанка четыре года назад была мало кому известным населенным пунктом. А сегодня спросите про Север, всплывут «Норильский никель», каюры, что-то еще, а теперь еще и Волочанка. Карта заполняется.

Поговаривают об организации разработки типовых проектов для поселений, где есть оленеводство. ВЫ что-то знаете об этом?

Я жду ответа из Министерства сельского хозяйства. Но ответы от других структур я получил. Для меня картина выглядит так. В Красноярском крае – масса административных подразделений, которые финансируются для обустройства жизни на Таймыре. Но они между собой не понимают, кто чем занимается. Большой вопрос, занимается ли кто чем-нибудь реальным.

Но я чувствую, что к работе с нами стало больше внимания со стороны чиновников. Они стараются отвечать более вдумчиво по письмам, надеюсь, и с большим эффектом. У нас снова появилась надежда. Наверное, ситуация идет к перезагрузке. Краевые власти, думаю, поняли, что в глубинке не надо всех воспринимать как беспомощных дурачков, которые сложат лапки. Они еще и кусаются, они еще что-то хотят и на что-то надеются.

А что новое отношение поменяет?

Мы просто за этим наблюдаем, они прилетают сюда за казенный счет на самолетах, вертолетах. Каждая конференция об оленеводстве, которых в год проходит великое множество, стоит дороже, чем возобновление оленеводства. Мы хотим, чтобы ручеек от этих трат шел этой земле и нашим детям. 

Что вас вдохновляет в вашей жизни здесь?

Меня поражает и вдохновляет одно и то же. Норильск – с точки зрения поселков, это вообще не север, это Нью-Йорк и Лас-Вегас. Там дороги, там есть магазины и госуслуги. В поселке Волочанка этого нет. Но здесь живут хорошие люди. Они замечательные добрые люди. Меня поражает то, как им трудно, с другой стороны, как просто. Слов у меня не хватает.  Вдохновляет, что каждое наше действие, инициатива, даже если не очень получается, меняет ситуацию в лучшую сторону. Мы радуемся каждой победе.

Здесь нет канализации. Знаете, что это значит? Нет канализации и вечная мерзлота кругом, и обычное ведро. Они выходят на крыльцо, а куда ты это унесешь, пурга, зима, и выплескивают перед своим крыльцом, в двух-трех метрах. Все! И это не «свинство» – это жизнь! По-другому ты никак не сделаешь. Соответственно весной, представляете, что творится? Мы, одни из первых в поселке, привезли себе биотуалет. Сколько было торжества!

То же самое было в школе, здесь были дырки. Понимаете? Школьная канализация – дырка в доске, а внизу бочка. И все! Минус 50. Дети, женщина-учитель, и ты тоже. Сегодня мы это поменяли, сегодня это теплый, утепленный туалет, там стоит биосистема и так далее. И вот, каждое такое изменение заставляет меня радоваться и улыбаться, быть довольным собой и своей работой.

Ваша мечта, как должна выглядеть Волочанка, если у вас все получится?

Я считаю, что Волочанка должна жить и выглядеть примерно так, как живет и выглядит Аляска. Однозначно Север должен сохраниться. Таймыр – это, прежде всего поселки. Таймыр – это быт и традиции коренных народов, таким он должен быть. Безусловно, дикие места, далекие места, но однозначно комфортные, уютные, развитые, на своем уровне. Это развитие жилищного фонда и развитие малой авиации, снабжение, льготы. Долгие годы происходит урбанизация населения, и не всегда вольно, коренные уезжают из поселка в Дудинку и далее. Потому что нет условий для жизни, нет работы.

Норильск, Дудинка – это дальний город, созданный инженерами из Москвы и Петербурга, металлургический центр, морской порт, который нужен для Норильска, чтобы вывозить продукцию металлургии. Это промышленные центры, которые «пожирают» людей. Но это не Таймыр, с точки зрения традиций, обычаев и культуры. Моя мечта – это чтобы в поселки начали возвращаться люди коренные. Чтобы они возвращались к себе на родину, занимались оленеводством, получали за это деньги. Чтобы их не обдирали коммерсанты за три копейки, скупая задарма у них биоресурсы. 

А что надо делать, чтобы это все стало как на Аляске?

Каждый должен начать работать, а не занимается «очковтирательством». Ни один нормативный акт не должен противоречить здравому смыслу. Здравый смысл на севере – что должна развиваться малая авиация, биозащита, экологическая защита, сохраняться традиции. Что диктует здравый смысл, должны делать все. Я – в школе, врач – в больнице, также начальник поселка, глава района. И все только одно: сохранять Таймыр в том виде, в котором он интересен, нужен и комфортен.

Но становятся важны совершенно другие вещи, амбиции, мнение начальника, когда люди забывают про свой дом, цели и задачи, про то, что останется после тебя. Сотни тысяч людей устроились на работу, прожили всю жизнь, – и ушли из жизни в никуда, в черную пустоту. Их никто не помнит и не вспомнит. А сколько людей, которых реально кто-то помнит и знает? Единицы. Нам надо, чтобы единиц было больше, и они были сильнее, чем те провалившиеся тысячи.